Часть первая
Дильбар Ахундзаде: «Мушфиг, обливаясь слезами, говорил: “Меня называют мелкобуржуазным поэтом, объявляют врагом народа, несправедливо нападают на меня”, — и горько рыдал…»
Безвременный уход Микаила Мушфига — «чернокожего раба со связанными руками», как называла его Дильбар Ахундзаде, поэта, вошедшего в историю своим призывом «В судьбе моей ты высший дар, Кто же тебя забудет, тар? Спой тар!» и ставшего защитником тара, — его загадочная смерть, истинная причина расстрела и силы, сделавшие его мишенью, до сих пор остаются вопросами, заставляющими задуматься.
В следующем году со дня загадочной смерти Мушфига, трагической гибели поэта с судьбой, полной печали, исполнится ни много ни мало ровно 90 лет. События, произошедшие за эти 90 лет, проведённые исследования и ответы, найденные на часть вопросов, свидетельствуют о том, что нападки на творчество Мушфига начались ещё в 1936 году. В его произведениях находили и разоблачали «буржуазные элементы». В 1937 году эти нападки приобрели систематический характер.
На пленуме Союза писателей, состоявшемся в марте 1937 года, большинство выступавших подвергли Мушфига резкой критике. Поднявшись на трибуну, Мушфиг произнёс: «В родной стране ко мне относятся как к чужому», — и его глаза наполнились слезами.
Вернувшись домой после пленума, Мушфиг почувствовал себя плохо. Дильбар Ахундзаде, впоследствии вынужденная променять его на следователя-армянина, вспоминала тот страшный день: «Мушфиг, обливаясь слезами, говорил: “Меня называют мелкобуржуазным поэтом, объявляют врагом народа, несправедливо нападают на меня”, — и горько рыдал…»
26 членов Союза писателей дали показания против него
Оклеветать поэта, всей душой преданного социалистическому строю, искренне радовавшегося каждому его достижению и воспевавшего свою эпоху, причём возвести на него именно такую клевету, — всё это было в духе того времени.
Из полученных сведений следует, что Мушфиг, арестованный в июне 1937 года, был расстрелян 5 января 1938 года. 26 членов Союза писателей дали показания против него. При внимательном изучении документов и ознакомлении с материалами следствия поначалу складывается впечатление, что ни сам Мушфиг, ни те, кто его арестовал, не знали, почему он стал жертвой репрессий.
В то время арестованных преимущественно клеймили как «мусаватистов». Мушфига не могли расстрелять по такому обвинению: ведь в 1918 году ему было всего десять лет. Не могли его судить и как «пантюркиста», поскольку среди его поэтических произведений было немало стихотворений, посвящённых Ленину и революции.
Чем известнее становился Мушфиг, тем больше врагов у него появлялось
Учитывая всё это, исследователи, рассматривая причины расстрела Микаила Мушфига, особо останавливаются на его растущем авторитете как поэта и на том, что некоторые чиновники положили глаз на его супругу Дильбар Ахундзаде.
Как бы то ни было, свидетельницей той страшной ночи, когда лицо Мушфига пожелтело, словно айва, была Дильбар Ахундзаде, а отражением её мыслей стала книга воспоминаний «Мои дни с Мушфигом». Когда перелистываешь её страницы, перед глазами предстают не только ужасы репрессий 1937 года, но и печальная судьба двух людей, создавших семью по любви и вынужденных расстаться из-за предательства строя.
Дильбар Ахундзаде вспоминает: «В 1935 году был объявлен конкурс на лучшее произведение. Именно тогда Мушфиг написал поэму «Утро» («Səhər»), посвящённую освобождению женщины. Поэма была удостоена премии. Чем больше росла слава Мушфига, тем больше у него становилось врагов. Его начали несправедливо критиковать. Поэтому каждый день он возвращался домой в мрачном настроении. “Меня критикуют”, — жаловался он. Несправедливая критика очень тяжело сказывалась на Мушфиге…»
«Однажды ночью мне приснился страшный сон: Мушфига разлучают со мной, а я плачу»
Продолжая свой рассказ, Дильбар Ахундзаде в воспоминаниях, воссоздающих духовную атмосферу той эпохи, отмечает:
«В конце 1937 года обстановка в период культа личности ещё больше обострилась. Арестовали Микаила Гусейнова, затем такого драматурга, как Гусейн Джавид, партийных и государственных деятелей. Всё это очень тяжело действовало на Мушфига. Я боялась, что его арестуют. А Мушфиг ободрял меня: “За мной ничего нет, не бойся”.
Однажды он снова пришёл очень взволнованным. Его подвергли критике. Ночью он совсем не мог уснуть, писал. А потом однажды ночью мне приснился страшный сон: Мушфига разлучают со мной, а я плачу. Проснувшись в слезах, я увидела перед собой Мушфига.
Он спросил: “Дильбар, что с тобой?”
Я ответила: “Мне снился страшный сон. Я видела, как тебя уводят, разлучают со мной”.
Мушфиг взял себя в руки. Сел рядом, стал утешать меня, а затем начал читать эти стихи:
“Я — тёмная туча в небесной дали,
Судьба моя мрачна в родимой земли.
Не плачь, я с тобою, родная моя,
За слёзы прекрасных очей — жизнь отдам я…”
Потом он прочитал строфу из стихотворения “Как мне отказаться?”:
“От жизни, которая стала ареной
Страстей современных в борьбе современной,
От солнца, от звезд, от земли, от вселенной,
От полночи, полдня – как мне отказаться:
Звезды – огни моих мыслей мгновенных,
Тучи – стада моих дум сокровенных,
Небо – обитель страстей вдохновенных,
От выси подобной – как мне отказаться?
Перо молодое мое, не утрать
Созвучий и красок, чтоб кончить тетрадь.
Нет, не могу притворяться и лгать
От лет вдохновенных – как мне отказаться?”
Затем я увидела, что Мушфиг снова пишет. Он сочинял что-то сатирическое:
“Молодость моя прошла,
Но пред подлостью и злом
Не склоняли мы чела —
Вот и бьют теперь камнём.
То с одной, то с другой стороны…
Змеи жалят, ядом жгут,
Не дают мне тишины.
Словно псы, кусают, рвут —
То с одной, то с другой стороны…”»
«В доме провели обыск, нашли его “Дильбарнаме”. Он сказал: “Отдайте ей, это принадлежит ей”…»**
«Через некоторое время мой сон сбылся. Это было 4 июня 1937 года, в три часа ночи. Вдруг в нашу дверь постучали. Приехали нежданные гости. Они вышли из машины. Их было двое. Один — молодой азербайджанец, школьный товарищ Мушфига, другой — пожилой угрюмый мужчина.
Тот молодой человек сказал Мушфигу: “Мушфиг, клянусь Аллахом, я пришёл за тобой. Никогда бы не подумал, что так случится, сам волнуюсь. Сейчас мы и сами в тяжёлом положении. Выходя из дома, прощаемся с семьёй: вдруг не вернёмся”.
Потом в доме провели обыск. Нашли его “Дильбарнаме”. Мушфиг сказал: “Это принадлежит Дильбар, отдайте ей”.
Позже арестовали и меня. Не знаю, как сложилась судьба “Дильбарнаме”.
В ту ночь Мушфиг был совсем жёлтый. Я не понимала, что делаю. Но он старался держать себя в руках. Ободрял меня. Просил не плакать и не переживать. Говорил: “Ничего страшного. Я скоро вернусь…”»
Шараф Джалилли
