Людей, которые могут рассказать живую историю азербайджанского кино, становится всё меньше. Один из них — киновед, заслуженный деятель искусств Айдын Казымзаде, посвятивший свою жизнь изучению летописи национального кино. В его памяти живут не только фильмы, но и истории о том, как они создавались, с какими трудностями сталкивались, какими были самые оживлённые дни киностудии, а также судьбы людей кино.
В беседе с Айдыном Казымзаде мы поговорили о прошлом и настоящем азербайджанского кино, судьбе «Азербайджанфильма», мировом успехе фильма «Аршин мал алан», проблеме сценариев, цензуре, воспоминаниях о Баку и будущем национального кино.
— Как бы вы охарактеризовали современное состояние азербайджанского кино?
— На среднем уровне. Потому что когда-то азербайджанское кино было известно во всём Советском Союзе. В первые годы независимости в стране возникла большая неразбериха. В государственном управлении ощущалась серьёзная нестабильность, началась война, царило самоуправство. Киносфера тоже серьёзно пострадала от этого. Азербайджанское кино, которое создавалось и развивалось годами, оказалось на грани разрушения. Киностудия, Комитет по кинематографии и структуры, связанные с кино, можно сказать, были практически уничтожены.
— Затем начали появляться частные студии…
— Да. Руководители разных заводов и фабрик думали, что, как за рубежом, они вложат деньги, снимут фильм и получат прибыль. Но кино — это индустрия. Поскольку у нас такая система не была выстроена, ничего не получилось. Затем появилось бесчисленное количество небольших студий. Однако из-за отсутствия профессиональной базы это не дало серьёзных результатов.
— Как вы считаете, когда наступил переломный момент?
— После того как Гейдар Алиев во второй раз вернулся к власти. Кино снова оказалось в центре внимания государства. Он выделял средства на съёмки фильмов, проявлял внимание и поддержку. И всё началось практически с нуля. Я всегда говорил: пусть работают. Снимая фильмы, они будут учиться. Сегодня я не согласен с теми, кто говорит, что в Азербайджане нет кино. Такие фильмы, как «Джавад хан» и «Судьба государя», показали, что в Азербайджане умеют снимать кино.
— Почему в советское время было так трудно снимать исторические фильмы?
— Потому что Москва не давала на это разрешения. Например, фильм «Бабек» должны были снять ещё в 1939 году. Сценарий уже был готов. Но под предлогом войны проект остановили. Первоначальный сценарий тоже пропал.
Разрешение дали только через сорок лет — в 1979 году. Однако на фильм выделили всего 600 тысяч рублей. На такую сумму было невозможно снять масштабную героическую эпопею. Гейдар Алиев без согласия Москвы выделил из республиканского бюджета ещё 1 миллион рублей. В результате бюджет фильма достиг 1 миллиона 600 тысяч рублей. Именно благодаря этому «Бабек» удалось снять на высоком уровне.
— Какие ленты вы бы назвали главными жемчужинами азербайджанского кинематографа?
— Конечно, прежде всего это «Аршин мал алан», «Не та, так эта», фильмы Расима Оджагова, экранные работы Вагифа Мустафаева. Они являются вершинами нашей киношколы.
— Какие малоизвестные факты и закулисные истории, связанные с «Аршин мал алан», вы могли бы рассказать нашим читателям?
— Этот фильм — особое явление в мировой истории кино. Сначала Москва была против его показа. Говорили: идёт война, а вы снимаете весёлый фильм, рассказываете о беках и купцах — какое это вообще имеет отношение к Советскому Союзу?!
В то время Сталин смотрел все снятые фильмы. Жданов участвовал и в обсуждениях о том, чтобы не допустить показ этого фильма, и в дальнейшем — в его демонстрации. Когда Сталин посмотрел фильм, он начал подпевать, смеяться, фильм ему понравился. Жданов увидел, что Сталин смотрит на картину иначе, что она ему нравится, и сразу изменил свою позицию. Он прошептал ему на ухо: «Я на совещании говорил ребятам, что фильм хороший, но они со мной не соглашались».
После того как Сталин одобрил фильм, в 1945 году его начали показывать в двух кинотеатрах. Билеты было невозможно достать. Количество сеансов постоянно увеличивалось. Одновременно росло и число копий фильма. Их стало так много, что им уже потеряли счёт.
В Москве существовала организация «Совэкспортфильм». Когда я был там, я спросил о кассовых сборах фильма «Аршин мал алан». Мне сказали, что этот фильм был продан более чем в 130 стран мира и принёс советской казне огромные доходы.
Но, к сожалению, мы не смогли сохранить эталонную копию «Аршин мал алан». Фильм показывали так много раз, что плёнка пришла в негодность — она порвалась. Представьте себе: оригинальная плёнка была порвана в 200 местах.
— Вы также участвовали в работе над цветной версией фильма…
— Да. Фильм по государственной линии был отправлен в Голливуд. В его раскрашивании участвовали художники, которые работали над фильмом «Титаник». Я объяснял им все цветовые решения. Все костюмы раскрашивались по частям, в соответствии с той эпохой.
Хочу также сказать, что и одежда персонажей, и освещение комнат — то есть все цвета в фильме имели свой смысл. Например, если обратить внимание, комната Солтан бека была полутёмной. Это символизировало упадок беков и ханов, их уход с приходом капитализма. Цвет каждого костюма тоже имел своё значение.
В молодые годы я узнал всё это во время интервью с операторами и режиссёрами, которые снимали эти фильмы. В процессе раскрашивания бывали и ошибки. В одной сцене цвет шелковицы сделали синим. Мы сфотографировали белую шелковицу и отправили им снимок, после чего они заново раскрасили этот фрагмент.
Я горжусь тем, что тоже внёс свой вклад в эту работу.
— Можно ли сказать, что сценарная база остаётся одной из наиболее острых проблем азербайджанского кинематографа?
— К сожалению, с самого начала существования азербайджанского кино это всегда было так. Хотя у нас были такие крупные авторы, как Иса Гусейнов, Рустам Ибрагимбеков, Максуд Ибрагимбеков. Но в целом сценарий всегда оставался проблемой.
Однако в то время было одно важное отличие: сценарий читали по многу раз. Первый вариант, второй вариант, третий вариант… Вносились исправления. А сейчас как сценарий написан, так фильм и снимают.
— На ваш взгляд, есть ли необходимость в цензуре?
— Да. Сейчас цензура нам обязательно нужна. Свобода не означает: «снимай всё, что хочешь».
В искусстве должна быть ответственность. Например, в фильме «Трезвый водитель» упоминается посёлок Бузовна, указывается конкретный адрес, и это место связывается с женщиной лёгкого поведения. Когда я увидел этот фильм, я очень сильно разозлился. Так нельзя.
— Чем для вас является Баку?
— Баку — это мой дом. Я не могу жить без Баку. Однажды мы поехали в Финляндию с делегацией. Через два-три дня я уже начал скучать, мне захотелось в Баку. Я сказал: где мой Баку?!
Вот выходишь из самолёта в аэропорту, чувствуешь запах нефти… Разве это плохо? Я лучше буду жить в этом Баку, пахнущем нефтью, чем где-либо ещё.
Я вырос на Кубинке. На её пыльных улицах мы мастерили «коляски», «санки» и катались на них. У нас было такое интересное детство.
Мы набирали воду в ведро и продавали её кружками на площадке возле Кёмюрчю базары, где торговали люди. Знаете, где это? В фильме «Наш Джабиш муаллим» (ред. — «Я помню тебя, учитель», или «Наш учитель Джабиш») есть рынок — вот я говорю именно о том месте. По субботам и воскресеньям там был большой базар. Я вместе с другом продавал там воду.
На заработанные деньги мы покупали тандырный хлеб, брали кебаб и с большим удовольствием ели. Те дни, те часы, те минуты я проживаю и сейчас. Я живу Баку не в настоящем времени, а именно в том, прежнем времени.
Сегодня Баку красивее, чем раньше: город чистый, улицы и дороги заасфальтированы, выложены плиткой, повсюду цветы, зелень, новые здания, парки… Но когда я иду по этим улицам, мне всё равно кажется, что я иду по тем самым пыльным дорогам. Моя душа осталась там живой…
Беседовала: Ханым Айдын
