Театр — это место, где заканчиваются слова и начинают говорить движения и тишина. Особенно если речь идёт об Азербайджанском государственном театре пантомимы, где каждый жест превращается в философию, а каждое пластическое движение становится выражением глубоко пережитого чувства.
Наша беседа с заведующим творческим отделом, режиссёром-постановщиком и актёром Азербайджанского государственного театра пантомимы, заслуженным артистом Бахрузом Вагифоглу была посвящена границам искусства, единству слова и движения, взаимоотношениям режиссёра и актёра, а также тем незабываемым, невыразимым словами мгновениям возвращения в родной Зангилан после долгих лет разлуки.
Это интервью — не просто рассказ о творческих поисках артиста, но и искреннее признание, проливающее свет на воспоминания минувших лет и философию театрального искусства.
— Как вы считаете, пантомима начинается тогда, когда человеку нечего сказать, или когда слов уже недостаточно, чтобы выразить свои чувства?
— Очень интересный вопрос. На самом деле повседневные занятия редко заставляют нас задумываться о привычных вещах. Например, пока мы не порежем руку, то даже не вспоминаем о существовании своего пальца. Но стоит порезаться, как всё наше внимание сосредоточивается на нём. Ваш вопрос тоже раньше не заставлял меня задумываться об этом. Однако сейчас, поразмыслив, я бы сказал, что для меня пантомима начинается в тот момент, когда слово способно превратиться в движение.
Иными словами, пантомима для меня — это действие, момент, когда слово воплощается в поступке. Происходит это посредством различных мимических выражений, жестов и найденных выразительных движений. Разумеется, у пантомимы существуют разные направления и жанры, но для нас главное — её эмоциональность, театральность, художественная выразительность и подлинные переживания. Когда зритель смотрит на сцену, он должен не просто видеть актёра, который «изображает боль», а сам чувствовать эту боль.
У каждого чувства есть своё пластическое воплощение. Например, даже расставания бывают разными: боль человека, расставшегося с любимой, отличается от боли того, кто оказался вдали от родины или потерял близкого человека. Одним словом, пантомима рождается в тот момент, когда слово превращается в движение.
— А что легче: выразить то или иное чувство — будь то боль или радость — словами или с помощью мимики, жестов и пластических движений?
— Например, когда я смотрю оперные спектакли, то невольно задумываюсь: как удаётся таким образом донести до зрителя мысли и переживания? Опера — очень интересный жанр. В балете ведь тоже существует ограниченное количество основных элементов движения. Как и в музыке, где всего семь нот, но композиторы создают из них великолепные произведения. Или художники, которые смешивают несколько красок и создают картины. Так же и в пантомиме. Поскольку мы занимаемся пластическим движением, этот язык для нас наиболее прост и понятен.
Конечно, я работал над драматическими спектаклями и сценическими постановками в Азербайджанском государственном академическом национальном драматическом театре, Бакинском муниципальном театре, а также на государственных мероприятиях, организованных Фондом Гейдара Алиева и Министерством культуры. Но, несмотря на всё это, самым удобным и близким для меня остаётся язык движений и мимики, то есть язык пантомимы.
Ведь с тех пор, как в 2007–2008 годах мы пришли в Театр пантомимы, уроки Бахтияра Ханизаде приучили нас мыслить именно так. Каждый актёр, приходящий в наш театр, проходит эту школу. Что бы мы ни делали, мы уже мыслим пластически, то есть думаем в жанре пантомимы.
— Вы работали в Академическом национальном драматическом театре и Бакинском муниципальном театре. Как для вас произошёл переход от «словесного театра» к «бессловесному»? Когда вы поняли, что хотите отдавать предпочтение движению без слов?
— На самом деле для нас здесь нет какого-то резкого перехода. Когда мы приезжаем на зарубежные фестивали, члены жюри и актёры удивляются, увидев наши спектакли. Дело в том, что они привыкли к стилистике Марселя Марсо — белым перчаткам, белому гриму и полному молчанию. Бахтияр Ханизаде же придал пантомиме совершенно иное направление и научил этому нас. В нашем Театре пантомимы мы работаем не только с движениями, но и со словом.
Поэтому, когда я ставлю спектакль в «Аздраме» или Муниципальном театре, мне легко удаётся создавать единство слова и движения. Например, сейчас я работаю над шекспировским «Макбетом» в Бакинском муниципальном театре. Обычно такой спектакль длится около трёх часов, но я сократил текст со 110 до 40 страниц и ставлю спектакль продолжительностью один час пятнадцать минут. Я просто убираю все лишние слова, которые лишь передают информацию, создают повторы и не могут быть воплощены в действии. Времена изменились: сегодня люди не читают длинные тексты и не смотрят продолжительные спектакли.
— Когда вы сокращаете классические произведения и представляете их в необычной форме, как реагируют актёры и зрители?
— Иногда актёры возражают: «У Шекспира всё не так». А я отвечаю: кто хочет прочитать Шекспира в оригинальном виде, пусть идёт в библиотеку. В театр приходят смотреть не на автора, а на режиссёрскую интерпретацию.
Например, когда я превратил «Иблиса» Гусейна Джавида в пантомиму, то не стал дословно переносить сюжетную линию. Я объединил тревоги, волновавшие Джавида, с картинами Леонардо да Винчи и создал новую хореографию и стилистику.
Разумеется, зрительская аудитория тоже бывает разной. В «Аздраме» мы поставили спектакль «Лянг» продолжительностью один час двадцать минут, однако местная публика привыкла к длинным постановкам, в которых всё объясняется открыто и подробно. Зрители Театра пантомимы отличаются: они не ждут прямых посланий, а приходят, чтобы почувствовать художественную выразительность и скрытый смысл.
— Когда актёр говорит, его мысли сосредоточены на произносимых словах. А какие процессы, какие «диалоги» происходят внутри актёра во время бессловесной игры?
— Даже в обычной жизни, когда человек чем-то занят, в его голове постоянно идёт внутренний диалог или монолог. На сцене происходит то же самое. В книге Иваны Чаббак «Сила актёра» есть понятие «голоса в голове». Во время игры у актёра могут параллельно возникать самые разные мысли — о том, что происходит за кулисами, почему свет включился с опозданием или как реагирует зритель в зале. Это живой механизм, который существует всегда.
Но по-настоящему живым на сцене актёра делает умение искренне слушать своего партнёра, а не просто ждать очередной реплики. Точно так же, как мы сейчас слушаем друг друга во время интервью.
Если актёр знает ответы на вопросы «что я делаю?», «зачем я это делаю?» и «как я это делаю?», если его отношение к партнёру по сцене искреннее, тогда и слова, и движения, и внутренний диалог встают на свои места. Самое главное — именно это искреннее взаимодействие.
Однажды я увидел, как два актёра спорили между собой. Один говорил другому: «Режиссёр не нужен. Главное — делать то, что ты сам хочешь». Я вмешался в разговор и сказал, что одновременно и согласен с ними, и не согласен.
У режиссёра есть своя карта, проложенный от А до Я маршрут, определённые красные линии. Он показывает актёру, куда, зачем и как нужно двигаться. В этом смысле режиссёр необходим. Но если между партнёрами на сцене существуют настоящие отношения, тогда и мизансцены возникают естественным образом.
Когда взаимодействие выстроено правильно, даже если актёр стоит спиной к залу, зритель чувствует, что он переживает. Как говорится, актёр «играет спиной».

— Актёр проживает судьбу своего персонажа, а режиссёр определяет судьбу целого мира. Когда вы садитесь в режиссёрское кресло, возникают ли разногласия между режиссёром и актёром Бехрузом Вагифоглу?
— Я окончил режиссёрский факультет Университета культуры и искусств, но в Театр пантомимы пришёл как актёр. Позже Бахтияр Ханизаде решил создать внутри театра команду режиссёров пантомимы. Тогда я, заслуженные артисты Сабина Гаджиева и Наргиля Гарибова, а также наши коллеги-актёры Джейхун Дадашов и Афлатун Абдуллаев начали работать ещё и как режиссёры.
Поначалу мне было очень легко совмещать эти две профессии. Но сегодня режиссура привлекает меня всё больше, и я чувствую, что она создаёт определённую дистанцию между мной и актёрской профессией.
Даже когда я сам играю в спектаклях, во мне просыпается режиссёр. Я словно смотрю на себя со стороны и думаю: «Эту мизансцену следовало выстроить иначе», «Темп упал, нужно ускорить действие». И это мешает мне полностью сосредоточиться на характере и стремлениях своего персонажа.
— Что является главным фактором успеха спектакля: сильная драматургия, режиссёрская фантазия, актёрская игра или невидимая гармония между всеми этими составляющими?
— Опираясь на свой опыт последних лет, могу сказать, что самым главным и важным фактором является актёр. Потому что именно он воплощает на сцене замыслы режиссёра.
Если актёр поддаётся собственному эго, не слушает режиссёра и говорит: «Я буду делать так, как считаю нужным», то каким бы сильным ни было произведение и какой бы талантливой ни была постановка, такой спектакль не добьётся успеха.
— Сегодня зритель за считаные секунды просматривает десятки видеороликов в социальных сетях и живёт в условиях стремительного информационного потока. Насколько сложно в наше время настроить его на часовой спектакль без слов?
— Мы часто слышим со стороны, что «зрителей нет», но я с этим не согласен. Каждую субботу и воскресенье в 19:00 во всех театрах Баку — Театре пантомимы, Академическом драматическом театре, Русском драматическом театре, Музыкальном театре, театре «Юг», Театре кукол, а также во Дворце имени Гейдара Алиева — одновременно начинаются спектакли и концерты.
Если всё это суммировать, то по выходным в столице культурные мероприятия посещают пять-шесть тысяч человек. У Театра пантомимы тоже есть своя преданная аудитория. Некоторые зрители даже приходят на один и тот же спектакль по нескольку раз.
Поэтому, на мой взгляд, сегодня театр не испытывает недостатка в зрителях.
— Чего сегодня не хватает театру?
— В творческом плане у нас нет никаких трудностей. Могу с полной уверенностью заявить, что актёры Азербайджанского государственного театра пантомимы — это думающие актёры. У нас нет никаких проблем с актёрским составом.
Даст Бог, здание нашего театра отремонтируют. Но мы не сидим сложа руки в ожидании ремонта, а продолжаем работать.
Больше всего меня беспокоит наша самая болезненная проблема — ежемесячная зарплата актёров. Низкие заработки не позволяют им полностью сосредоточиться на работе.
Актёр вынужден сниматься в сериалах, бегать по различным праздничным мероприятиям и так далее. Потом он возвращается в театр, репетирует, играет спектакль, а после снова спешит на другую работу. И получается, что они постоянно разрываются между разными делами…
— Какие чувства Бехрузу Вагифоглу было трудно выразить словами или движениями?
— Самые прекрасные чувства — это как раз те, для которых невозможно подобрать ни слов, ни движений. Это мгновения, которые невозможно вместить ни в сценическое действие, ни в слова.
Например, я сам человек, который 30 лет был вдали от родного дома, от своей земли — Зангилана…
Спустя долгие годы я пришёл и остановился на берегу Араза. Что я мог там кому-то сказать? Просто стоял, по щекам текли слёзы, а ветер подхватывал их и смешивал с водами Араза.
Потом я подошёл к нашему родному дому. Мой брат, снимая всё на телефон, взволнованно говорил: «Дядя, смотри, вот ваш дом, вот ваше дерево…»
А я просто стоял, закрыв глаза, и чувствовал шум ветра, запах родной земли, цвет воздуха.
Я сказал брату всего одну фразу: «Родной мой, не спеши. Давай немного помолчим и прочувствуем эту минуту. Тридцать лет нас здесь не было. Интересно, как встречает нас родная земля?»
Там не нужны были никакие слова.
Когда мы были вынуждены покинуть родные места, я впервые увидел боль той разлуки, боль вынужденного переселения именно там — когда мы проходили вдоль берега Араза.
А перед нашим домом было моё детство, мой смех, мои воспоминания. Там царила совсем другая тишина.
Именно такие самые глубокие чувства невозможно выразить ни словами, ни движениями. Искусство и театр и начинаются там, где заканчиваются слова и рождаются чувства.
Беседовала: Ханым Айдын